Куд­ряш. А что?

Ку­ли­гин. Вид не­обык­но­вен­ный! Кра­со­та! Ду­ша ра­ду­ет­ся.

Куд­ряш. Неш­ту!

Ку­ли­гин. Вос­торг! А ты: «неш­ту!» Приг­ля­де­лись вы, ли­бо не по­ни­ма­ете, ка­кая кра­со­та в при­ро­де раз­ли­та.

Куд­ряш. Ну, да ведь с то­бой что тол­ко­вать! Ты у нас ан­тико че­ло­ве­ке, не­обыч­ном для дан­ной сре­ды, со сво­еоб­раз­ны­ми ма­не­ра­ми, при­выч­ка­ми, по­ве­де­ни­ем, хи­мик!

Ку­ли­гин. Ме­ха­ник, са­мо­уч­ка-ме­ха­ник.

Куд­ряш. Всё од­но.

Мол­ча­ние.

Ку­ли­гин (по­ка­зы­вая в сто­ро­ну). Пос­мот­ри-ка, брат Куд­ряш, кто это там так ру­ка­ми раз­ма­хи­ва­ет?

Куд­ряш. Это? Это Ди­ко́й пле­мян­ни­ка ру­га­ет.

Ку­ли­гин. На­шёл мес­то!

Куд­ряш. Ему вез­де мес­то. Бо­ит­ся, что ль, он ко­го! Дос­тал­ся ему на жер­т­ву Бо­рис Гри­горь­ич, вот он на нём и ез­дит.

Шап­кин. Уж та­ко­го-то ру­га­те­ля, как у нас Са­вел Про­кофь­ич, по­ис­кать ещё! Ни за что че­ло­ве­ка обор­вёт.

Куд­ряш. Прон­зи­тель­ный му­жик!

Шап­кин. Хо­ро­ша то­же и Ка­ба­ни­ха.

Куд­ряш. Ну, да та хоть, по край­нос­ти, всё под ви­дом бла­го­чес­тиявнут­рен­нее бла­го­ус­т­ро­ение ду­ши, ос­но­ван­ное на бо­го­по­чи­та­нии и вы­пол­не­нии ре­ли­ги­оз­ных и нравс­твен­ных пред­пи­са­ний, а этот, как с це­пи сор­вал­ся!

Шап­кин. Унять-то его не­ко­му, вот он и во­юет!

Куд­ряш. Ма­ло у нас пар­ней-то на мою стать, а то бы мы его озор­ни­чать-то оту­чи­ли.

Шап­кин. А что бы вы сде­ла­ли?

Куд­ряш. Пос­т­ра­ща­ли бы хо­ро­шень­ко.

Шап­кин. Как это?

Куд­ряш. Вчет­ве­ром этак, впя­те­ром в пе­ре­ул­ке где-ни­будь по­го­во­ри­ли бы с ним с гла­зу на глаз, так он бы шёл­ко­вый сде­лал­ся. А про на­шу на­уку-то и не пик­нул бы ни­ко­му, толь­ко бы хо­дил да ог­ля­ды­вал­ся.

Шап­кин. Не­да­ром он хо­тел те­бя в сол­да­ты-то от­датьза­кон до­пус­кал от­да­чу в сол­да­ты в ви­де на­ка­за­ния за прес­туп­ле­ния — вмес­то ссыл­ки на по­се­ле­ние. Сол­дат­с­кая служ­ба счи­та­лась край­не тя­жё­лой и бе­зот­рад­ной.

Куд­ряш. Хо­тел, да не от­дал, так это всё од­но что ни­че­го. Не от­даст он ме­ня, он чу­ет но­сом-то сво­им, что я свою го­ло­ву дё­ше­во не про­дам. Это он вам стра­шен-то, а я с ним раз­го­ва­ри­вать умею.

Шап­кин. Ой ли!

Куд­ряш. Что тут: ой ли! Я гру­би­ян счи­та­юсь; за что ж он ме­ня дер­жит? Ста­ло быть, я ему ну­жен. Ну, зна­чит, я его и не бо­юсь, а пу­щай же он ме­ня бо­ит­ся.

Шап­кин. Уж буд­то он те­бя и не ру­га­ет?

Куд­ряш. Как не ру­гать! Он без это­го ды­шать не мо­жет. Да не спус­каю и я: он – сло­во, а я – де­сять; плю­нет, да и пой­дёт. Нет, уж я пе­ред ним рабс­тво­вать не ста­ну.

Ку­ли­гин. С не­го, что ль, при­мер брать! Луч­ше уж стер­петь.

Куд­ряш. Ну, вот, коль ты умён, так ты его преж­де уч­ли­вос­ти-то вы­учи, да по­том и нас учи! Жаль, что до­че­ри-то у не­го под­рос­т­ки, боль­ших-то ни од­ной нет.

Шап­кин. А то что бы?

Куд­ряш. Я б его ува­жил. Боль­но лих я на де­вок-то!

Про­хо­дят Ди­кой и Бо­рис. Ку­ли­гин сни­ма­ет шап­ку.

Шап­кин (Куд­ря­шу). Отой­дём к сто­рон­ке: ещё при­вя­жет­ся, по­жа­луй.

От­хо­дят.

Ди­кой. Бак­лу­ши ты, что ль, бить сю­да при­ехал! Дар­мо­ед! Про­па­ди ты про­па­дом!

Бо­рис. Праз­д­ник; что до­ма-то де­лать!

Ди­кой. Най­дёшь де­ло, как за­хо­чешь. Раз те­бе ска­зал, два те­бе ска­зал: «Не смей мне навс­тре­чу по­па­дать­ся»; те­бе всё ней­мёт­ся! Ма­ло те­бе мес­та-то? Ку­да ни по­ди, тут ты и есть! Ть­фу ты, прок­ля­тый! Что ты, как столб сто­ишь-то! Те­бе го­во­рят аль нет?

Бо­рис. Я и слу­шаю, что ж мне де­лать ещё!

Ди­кой (пос­мот­рев на Бо­ри­са). Про­ва­лись ты! Я с то­бой и го­во­рить-то не хо­чу, с езу­итом.

(Ухо­дя.) Вот на­вя­зал­ся! (Плю­ёт и ухо­дит.)

Ку­ли­гин. Что у вас, су­дарь, за де­ла с ним? Не пой­мём мы ни­как. Охо­та вам жить у не­го да брань пе­ре­но­сить.

Бо­рис. Уж ка­кая охо­та, Ку­ли­гин! Не­во­ля.

Ку­ли­гин. Да ка­кая же не­во­ля, су­дарь, поз­воль­те вас спро­сить. Ко­ли мож­но, су­дарь, так ска­жи­те нам.

Бо­рис. От­че­го ж не ска­зать? Зна­ли ба­буш­ку на­шу, Ан­фи­су Ми­хай­лов­ну?

Ку­ли­гин. Ну, как не знать!

Бо­рис. Ба­тюш­ку она ведь нев­з­лю­би­ла за то, что он же­нил­ся на бла­го­род­ной. По это­му-то слу­чаю ба­тюш­ка с ма­туш­кой и жи­ли в Мос­к­ве. Ма­туш­ка рас­с­ка­зы­ва­ла, что она трёх дней не мог­ла ужить­ся с род­нёй, уж очень ей ди­ко ка­за­лось.

Ку­ли­гин. Ещё бы не ди­ко! Уж что го­во­рить! Боль­шую при­выч­ку нуж­но, су­дарь, иметь.

Бо­рис. Вос­пи­ты­ва­ли нас ро­ди­те­ли в Мос­к­ве хо­ро­шо, ни­че­го для нас не жа­ле­ли. Ме­ня от­да­ли в Ком­мер­чес­кую ака­де­мию, а сес­т­ру в пан­си­он, да оба вдруг и умер­ли в хо­ле­ру; мы с сес­т­рой си­ро­та­ми и ос­та­лись. По­том мы слы­шим, что и ба­буш­ка здесь умер­ла и ос­та­ви­ла за­ве­ща­ние, что­бы дя­дя нам вып­ла­тил часть, ка­кую сле­ду­ет, ког­да мы при­дём в со­вер­шен­но­ле­тие, толь­ко с ус­ло­ви­ем.

Ку­ли­гин. С ка­ким же, су­дарь?

Бо­рис. Ес­ли мы бу­дем к не­му поч­ти­тель­ны.

Ку­ли­гин. Это зна­чит, су­дарь, что вам нас­ледс­тва ва­ше­го не ви­дать ни­ког­да.

Бо­рис. Да нет, это­го ма­ло, Ку­ли­гин! Он преж­де на­ло­ма­ет­ся над на­ми, на­ру­га­ет­ся вся­чес­ки, как его ду­ше угод­но, а кон­чит всё-та­ки тем, что не даст ни­че­го или так, ка­кую-ни­будь ма­лость. Да ещё ста­нет рас­с­ка­зы­вать, что из ми­лос­ти дал, что и это­го бы не сле­до­ва­ло.

Куд­ряш. Уж это у нас в ку­пе­чес­т­ве та­кое за­ве­де­ние. Опять же, хоть бы вы и бы­ли к не­му поч­ти­тель­ны, нй­што кто ему зап­ре­тит ска­зать-то, что вы не­поч­ти­тель­ны?

Бо­рис. Ну, да. Уж он и те­перь по­го­ва­ри­ва­ет иног­да: «У ме­ня свои де­ти, за что я чу­жим день­ги от­дам? Че­рез это я сво­их оби­деть дол­жен!»

Ку­ли­гин. Зна­чит, су­дарь, пло­хо ва­ше де­ло.

Бо­рис. Ка­бы я один, так бы ни­че­го! Я бы бро­сил все да уехал. А то сес­т­ру жаль. Он бы­ло и её вы­пи­сы­вал, да ма­туш­ки­ны род­ные не пус­ти­ли, на­пи­са­ли, что боль­на. Ка­ко­ва бы ей здесь жизнь бы­ла – и пред­с­та­вить страш­но.

Куд­ряш. Уж са­мо со­бой. Неш­то они об­ра­ще­ние по­ни­ма­ют?

Ку­ли­гин. Как же вы у не­го жи­ве­те, су­дарь, на ка­ком по­ло­же­нии?

Бо­рис. Да ни на ка­ком: «Жи­ви, го­во­рит, у ме­ня, де­лай, что при­ка­жут, а жа­ло­ванья, что по­ло­жу». То есть че­рез год ра­зоч­тёт, как ему бу­дет угод­но.

Куд­ряш. У не­го уж та­кое за­ве­де­ние. У нас ник­то и пик­нуть не смей о жа­ло­ванье, из­ру­га­ет на чём свет сто­ит. «Ты, го­во­рит, по­чем зна­ешь, что я на уме дер­жу? Неш­то ты мою ду­шу мо­жешь знать! А мо­жет, я при­ду в та­кое рас­по­ло­же­ние, что те­бе пять ты­сяч дам». Вот ты и по­го­во­ри с ним! Толь­ко ещё он во всю свою жизнь ни ра­зу в та­кое-то рас­по­ло­же­ние не при­хо­дил.

Ку­ли­гин. Что ж де­лать-то, су­дарь! На­до ста­рать­ся угож­дать как-ни­будь.

Бо­рис. В том-то и де­ло, Ку­ли­гин, что ни­как не­воз­мож­но. На не­го и свои-то ни­как уго­дить не мо­гут; а уж где ж мне!

Куд­ряш. Кто же ему уго­дит, ко­ли у не­го вся жизнь ос­но­ва­на на ру­га­тель­стве? А уж пу­ще все­го из-за де­нег; ни од­но­го рас­чё­та без бра­ни не об­хо­дит­ся. Дру­гой рад от сво­его от­с­ту­пить­ся, толь­ко бы он унял­ся. А бе­да, как его по­ут­ру кто-ни­будь рас­сер­дит! Це­лый день ко всем при­ди­ра­ет­ся.

Бо­рис. Тёт­ка каж­дое ут­ро всех со сле­за­ми умо­ля­ет: «Ба­тюш­ки, не рас­сер­ди­те! го­луб­чи­ки, не рас­сер­ди­те!»

Куд­ряш. Да неш­то убе­ре­жёшь­ся! По­пал на ба­зар, вот и ко­нец! Всех му­жи­ков пе­ре­ру­га­ет. Хоть в убы­ток про­си, без бра­ни все-та­ки не отой­дет. А по­том и по­шёл на весь день.

Шап­кин. Од­но сло­во: во­ин!

Куд­ряш. Ещё ка­кой во­ин-то!

Бо­рис. А вот бе­да-то, ког­да его оби­дит та­кой че­ло­век, ко­то­ро­го он об­ру­гать не сме­ет; тут уж до­маш­ние дер­жись!

Куд­ряш. Ба­тюш­ки! Что сме­ху-то бы­ло! Как-то его на Вол­ге, на пе­ре­во­зе, гу­сар об­ру­гал. Вот чу­де­са-то тво­рил!

Бо­рис. А ка­ко­во до­маш­ним-то бы­ло! Пос­ле это­го две не­де­ли все пря­та­лись по чер­да­кам да по чу­ла­нам.

Ку­ли­гин. Что это? Ни­как, на­род от ве­чер­ни тро­нул­ся?

Про­хо­дят нес­коль­ко лиц в глу­би­не сце­ны.

Куд­ряш. Пой­дём, Шап­кин, в раз­гул! Что тут сто­ять-то?

Кла­ня­ют­ся и ухо­дят.

Бо­рис. Эх, Ку­ли­гин, боль­но труд­но мне здесь без при­выч­ки-то! Все на ме­ня как-то ди­ко смот­рят, точ­но я здесь лиш­ний, точ­но ме­шаю им. Обы­ча­ев я здеш­них не знаю. Я по­ни­маю, что все это на­ше рус­с­кое, род­ное, а все-та­ки не при­вык­ну ни­как.

Ку­ли­гин. И не при­вык­не­те ни­ког­да, су­дарь.

Бо­рис. От­че­го же?

Ку­ли­гин. Жес­то­кие нра­вы, су­дарь, в на­шем го­ро­де, жес­то­кие! В ме­щанс­тве, су­дарь, вы ни­че­го, кро­ме гру­бос­ти да бед­нос­ти на­голь­ной, не уви­ди­те. И ни­ког­да нам, су­дарь, не вы­бить­ся из этой ко­ры! По­то­му что чес­т­ным тру­дом ни­ког­да не за­ра­бо­тать нам боль­ше на­сущ­но­го хле­ба. А у ко­го день­ги, су­дарь, тот ста­ра­ет­ся бед­но­го за­ка­ба­лить, что­бы на его тру­ды да­ро­вые еще боль­ше де­нег на­жи­вать. Зна­ете, что ваш дя­дюш­ка, Са­вел Про­кофь­ич, го­род­ни­че­му от­ве­чал? К го­род­ни­че­му му­жич­ки приш­ли жа­ло­вать­ся, что он ни од­но­го из них пу­тем не ра­зоч­тет. Го­род­ни­чий и стал ему го­во­рить: «Пос­лу­шай, го­во­рит, Са­вел Про­кофь­ич, рас­с­чи­ты­вай ты му­жи­ков хо­ро­шень­ко! Каж­дый день ко мне с жа­ло­бой хо­дят!» Дя­дюш­ка ваш пот­ре­пал го­род­ни­че­го по пле­чу, да и го­во­рит: «Сто­ит ли, ва­ше вы­со­коб­ла­го­ро­дие, нам с ва­ми об та­ких пус­тя­ках раз­го­ва­ри­вать! Мно­го у ме­ня в год-то на­ро­ду пе­ре­бы­ва­ет; вы то пой­ми­те: не­доп­ла­чу я им по ка­кой-ни­будь ко­пей­ке на че­ло­ве­ка, а у ме­ня из это­го ты­ся­чи сос­тав­ля­ют­ся, так оно мне и хо­ро­шо!» Вот как, су­дарь! А меж­ду со­бой-то, су­дарь, как жи­вут! Тор­гов­лю друг у дру­га под­ры­ва­ют, и не столь­ко из ко­рыс­ти, сколь­ко из за­вис­ти. Враж­ду­ют друг на дру­га; за­лу­ча­ют в свои вы­со­кие-то хо­ро­мы пь­яных при­каз­ных, та­ких, су­дарь, при­каз­ных, что и ви­ду-то че­ло­ве­чес­ко­го на нем нет, об­личье-то че­ло­ве­чес­кое ис­те­ря­но. А те им, за ма­лую бла­гос­ты­ню, на гер­бо­вых лис­тах злос­т­ные кля­узы стро­чат на ближ­них. И нач­нет­ся у них, су­дарь, суд да де­ло, и несть кон­ца му­че­ни­ям. Су­дят­ся-су­дят­ся здесь, да в гу­бер­нию по­едут, а там уж их ждут да от ра­дос­ти ру­ка­ми пле­щут. Ско­ро сказ­ка ска­зы­ва­ет­ся, да не ско­ро де­ло де­ла­ет­ся; во­дят их, во­дят, во­ло­чат их, во­ло­чат; а они еще и ра­ды это­му во­ло­ченью, то­го толь­ко им и на­доб­но. «Я, го­во­рит, пот­ра­чусь, да уж и ему ста­нет в ко­пей­ку». Я бы­ло хо­тел все это сти­ха­ми изоб­ра­зить…

Бо­рис. А вы уме­ете сти­ха­ми?

Ку­ли­гин. По-ста­рин­но­му, су­дарь. По­на­чи­тал­ся-та­ки Ло­мо­но­со­ва, Дер­жа­ви­на… Муд­рец был Ло­мо­но­сов, ис­пы­та­тель при­ро­ды… А ведь то­же из на­ше­го, из прос­то­го зва­ния.

Бо­рис. Вы бы и на­пи­са­ли. Это бы­ло бы ин­те­рес­но.

Ку­ли­гин. Как мож­но, су­дарь! Съ­едят, жи­во­го прог­ло­тят. Мне уж и так, су­дарь, за мою бол­тов­ню дос­та­ет­ся; да не мо­гу, люб­лю раз­го­вор рас­сы­пать! Вот еще про се­мей­ную жизнь хо­тел я вам, су­дарь, рас­с­ка­зать; да ког­да-ни­будь в дру­гое вре­мя. А то­же есть, что пос­лу­шать.

Вхо­дят Фек­лу­ша и дру­гая жен­щи­на.

Фек­лу­ша. Бла-але­пие, ми­лая, бла-але­пие! Кра­со­та див­ная! Да что уж го­во­рить! В обе­то­ван­ной зем­ле жи­ве­те! И ку­пе­чес­т­во все на­род бла­го­чес­ти­вый, доб­ро­де­те­ля­ми мно­ги­ми ук­ра­шен­ный! Щед­рос­тию и по­да­яни­ями мно­ги­ми! Я так до­воль­на, так, ма­туш­ка, до­воль­на, по гор­луш­ко! За на­ше не­ос­тав­ле­ние им еще боль­ше щед­рот при­ум­но­жит­ся, а осо­бен­но до­му Ка­ба­но­вых.

Ухо­дят.

Бо­рис. Ка­ба­но­вых?

Ку­ли­гин. Хан­жа, су­дарь! Ни­щих оде­ля­ет, а до­маш­них за­ела сов­сем.

Мол­ча­ние.

Толь­ко б мне, су­дарь, пер­пе­ту-мо­биль най­ти!

Бо­рис. Что ж бы вы сде­ла­ли?

Ку­ли­гин. Как же, су­дарь! Ведь ан­г­ли­ча­не мил­ли­он да­ют; я бы все день­ги для об­щес­т­ва и упот­ре­бил, для под­дер­ж­ки. Ра­бо­ту на­до дать ме­щанс­тву-то. А то ру­ки есть, а ра­бо­тать не­че­го.

Бо­рис. А вы на­де­етесь най­ти пер­пе­ту­ум-мо­би­ле?

Ку­ли­гин. Неп­ре­мен­но, су­дарь! Вот толь­ко бы те­перь на мо­де­ли день­жон­ка­ми раз­до­быть­ся. Про­щай­те, су­дарь! (Ухо­дит.)

Фек­лу­ша. Пос­лед­ние вре­ме­на, ма­туш­ка Мар­фа Иг­нать­ев­на, пос­лед­ние, по всем при­ме­там пос­лед­ние. Еще у вас в го­ро­де рай и ти­ши­на, а по дру­гим го­ро­дам так прос­то со­дом, ма­туш­ка: шум, бе­гот­ня, ез­да бес­п­рес­тан­ная! На­род-то так и сну­ет, один ту­да, дру­гой сю­да.

Ка­ба­но­ва. Не­ку­да нам то­ро­пить­ся-то, ми­лая, мы и жи­вем не спе­ша.

Фек­лу­ша. Нет, ма­туш­ка, от­то­го у вас ти­ши­на в го­ро­де, что мно­гие лю­ди, вот хоть бы вас взять, доб­ро­де­те­ля­ми, как цве­та­ми, ук­ра­ша­ют­ся; от­то­го все и де­ла­ет­ся прох­лад­но и бла­го­чин­но. Ведь эта бе­гот­ня-то, ма­туш­ка, что зна­чит? Ведь это су­ета! Вот хоть бы в Мос­к­ве; бе­га­ет на­род взад да впе­ред не­из­вес­т­но за­чем. Вот она су­ета-то и есть. Су­ет­ный на­род, ма­туш­ка Мар­фа Иг­нать­ев­на, вот он и бе­га­ет. Ему пред­с­тав­ля­ет­ся-то, что он за де­лом бе­жит; то­ро­пит­ся, бед­ный: лю­дей не уз­на­ет, ему ме­ре­щит­ся, что его ма­нит нек­то; а при­дет на мес­то-то, ан пус­то, нет ни­че­го, меч­та од­на. И пой­дет в тос­ке. А дру­го­му ме­ре­щит­ся, что буд­то он до­го­ня­ет ко­го-то зна­ко­мо­го. Со сто­ро­ны-то све­жий че­ло­век сей­час ви­дит, что ни­ко­го нет; а то­му-то все ка­жет­ся от су­еты, что он до­го­ня­ет. Су­ета-то ведь она вро­де ту­ма­ну бы­ва­ет. Вот у вас в эта­кой прек­рас­ный ве­чер ред­ко кто и за во­ро­ты-то вы­дет по­си­деть; а в Мос­к­ве-то те­перь гуль­би­ща да иг­ри­ща, а по ули­цам-то ин­да гро­хот идет; стон сто­ит. Да че­го, ма­туш­ка Мар­фа Иг­нать­ев­на, ог­нен­но­го змия ста­ли зап­ря­гать: все, ви­дишь, для-ра­ди ско­рос­ти.

Ка­ба­но­ва. Слы­ша­ла я, ми­лая.

Фек­лу­ша. А я, мaтуш­ка, так сво­ими гла­за­ми ви­де­ла. Ко­неч­но, дру­гие от су­еты не ви­дят ни­че­го, так он им ма­ши­ной по­ка­зы­ва­ет­ся, они ма­ши­ной и на­зы­ва­ют, а я ви­де­ла, как он ла­па­ми-то вот так (рас­то­пы­ри­ва­ет паль­цы) де­ла­ет. Hу, и стон, ко­то­рые лю­ди хо­ро­шей жиз­ни, так слы­шат.

Ка­ба­но­ва. Наз­вать-то вся­чес­ки мож­но, по­жа­луй, хоть ма­ши­ной на­зо­ви; на­род-то глуп, бу­дет все­му ве­рить. А ме­ня хоть ты зо­ло­том осыпь, так я не по­еду.

Фек­лу­ша. Что за край­нос­ти, ма­туш­ка! Сох­ра­ни Гос­по­ди от та­кой на­пас­ти! А вот еще, ма­туш­ка Мар­фа Иг­нать­ев­на, бы­ло мне в Мос­к­ве ви­де­ние не­ко­то­рое. Иду я ра­но по­ут­ру, еще чуть брез­жит­ся, и ви­жу на вы­со­ком-пре­вы­со­ком до­ме, на кры­ше, сто­ит кто-то, ли­цом че­рен. Уж са­ми по­ни­ма­ете кто. И де­ла­ет он ру­ка­ми, как буд­то сып­лет что, а ни­че­го не сы­пет­ся. Тут я до­га­да­лась, что это он пле­ве­лы сып­лет, а на­род днем в су­ете-то в своей не­ви­ди­мо и под­бе­рет. От­то­го-то они так и бе­га­ют, от­то­го и жен­щи­ны-то у них все та­кие ху­дые, те­ла-то ни­как не на­гу­ля­ют, да как буд­то они что по­те­ря­ли, ли­бо че­го ищут: в ли­це пе­чаль, да­же жал­ко.

Ка­ба­но­ва. Все мо­жет быть, моя ми­лая! В на­ши вре­ме­на че­му ди­вить­ся!

Фек­лу­ша. Тя­же­лые вре­ме­на, ма­туш­ка Мар­фа Иг­нать­ев­на, тя­же­лые. Уж и вре­мя-то ста­ло в ума­ле­ние при­хо­дить.

Ка­ба­но­ва. Как так, ми­лая, в ума­ле­ние?

Фек­лу­ша. Ко­неч­но, не мы, где нам за­ме­тить в су­ете-то! А вот ум­ные лю­ди за­ме­ча­ют, что у нас и вре­мя-то ко­ро­че ста­но­вит­ся. Бы­ва­ло, ле­то и зи­ма-то тя­нут­ся-тя­нут­ся, не дож­дешь­ся, ког­да кон­чат­ся; а нын­че и не уви­дишь, как про­ле­тят. Дни-то, и ча­сы все те же как буд­то ос­та­лись; а вре­мя-то, за на­ши гре­хи, все ко­ро­че и ко­ро­че де­ла­ет­ся. Вот что ум­ные-то лю­ди го­во­рят.

Ка­ба­но­ва. И ху­же это­го, ми­лая, бу­дет.

Фек­лу­ша.  Нам-то бы толь­ко не до­жить до это­го.

Ка­ба­но­ва. Мо­жет, и до­жи­вём.

Вхо­дит Ди­кой.